13. Сон восьмой

Планкт Перус, новый архонт Египта стоял в большой зале, почти пустой – было лишь несколько человек: старый архонт, Хнумхотеп, астианакт Хетт-ка-Птаха – Мемфиса, Тешуб, и ещё некоторые приближённые атланстких послов в Египте. Планкт стоял спиной к свету так, что черты его лица были плохо различимы. Специально ли так он сделал, или так получилось – неизвестно, но это было и к лучшему: уж слишком лицо его было искажено горем. Горем и некоей злостью. Злостью и бессилием. Бессилием, вместившим в себя все добрые отцовские чувства, что, несомненно, были в нём.

Он произносил свою, подготовленную заранее, речь, хотя знал и так, что всё предрешено. Не думал совсем о том, что говорит. Все мысли его были не здесь: где-то, наверное, уже за Форосом, в морях, через которые сын его нёсся к своей любимой. Он понимал, что не может остановить сына. Он простил его, но не хотел, всё равно, чтобы тот совершил ошибку. Бежать лишь за ним он не мог: слишком много было поставлено на кон. Судьба Атлантиды, вся её история, весь её смысл был в том, чтобы охватить всю землю «земными звёздами» – пирамидами. Четыре начала: Отец Всевышний, Дух живой и Сын Грядущий, единство Божие в Троице святой – воссоединять и воссоединять как воссоединяются четыре грани пирамиды. Воздвигать лики неба на земле: кольцами ли города Атлантиды воссоздавать кольца, по которым движутся планеты вокруг Солнца – источника света и тьмы, как жизнь города кружится вокруг Посейдонова острова с единым источником горячей и холодной воды; пирамидами ли – отмечать положение звёзд на земле. Всё – для главной цели: Землю с Космосом воссоединить. Человека – Богу вернуть.

Невыразимое чувство было у него на душе. Понимал: недавнее смятение – лишь тенью такого чувства могло быть. Предчувствие дурное мучило его до этих пор. Но не прислушался он к нему вовремя.

Ареопаг, как и предполагалось ранее, наделил его неограниченными полномочиями во всём, что могло бы быть связано со строительством: набор крестьян и рабов на работы, получение разрешений на добычу камня, любые территории, любые материала и, что важно, – разрешение на всё, что только ещё хоть как-то можно отнести к этому проект, с декларативного согласия Фараона.

Власть над Египтом фактически перешла к архонту, бывшему послу великой Атлантиды, светлейшему Планкту Перусу, и Титану Атлантиды, величайшему человеку Земли, законному Правителю страны Гадиритов, Баскии, Атласа Африканского, страны Северных Варваров и страны Западного Конца Света, Герою Трёх Морей, помазаннику Бога Единого на земле, Посейдона-Гелиопонта, прекрасному Атириту.

Планкт откинулся в кресле на мягкие атлантские перьевые подушки в одной из своих палат в Посольском дворце. «Тошно, горько, больно, противно… а сделать ничего нельзя! – бормотал он про себя, – Ехать за ним? Нет, отпадает – никак не возможно. Но как же быть? Написать письмо Иде, чтобы увещевала его не венчаться, пока я не смогу приехать?.. А, может, он и не хочет так поступать?.. Но ведь он не знает, когда бы я смог попасть в Атлантиду!.. Неизвестность! Горькая, вопиющая неизвестность!..»

Архонт Египта, человек, который теперь мог распоряжаться судьбами доброй половины Ливии, – не знал как ему распорядиться своей судьбой. Скорее даже – не знал, как судьба должна распорядиться им.

Единственно верным из того, что он мог сейчас сделать – было отправиться на строительства: так он мог и занять голову другими мыслями, и не прерывать дела великой Атлантиды. Так и решил он поступить. И уже на следующий же день он плыл по вечному Нилу туда, где «Фараоны Египта сразятся со смертью в великой битве, и смерть победит их, и ничего не останется на той земле, лишь горы – венцы умерших и воскресших». 

Согласно плану атланстких мудрецов-архитекторов постройка Орейона должна была начаться с возведения трёх пирамид – Пояса Орейона. Самая крупная звездочётная гора должна была отметить начало и центр Земли. Ничто, как именно этот факт – расположение центра Земли именно в Египте – привлекло сюда атлантов. Места эти тянулись по самой границе знойных песков пустыни и чёрной жирной нильской земли на три дня пути от Мемфиса до Гелиополя.

Уже тянулись сюда, направленные свежим приказом, крестьяне разных земель, встречавшие днями ранее посольство великой Атлантиды на пристани Хетт-ка-Птаха. Уже ходили по раскалённым пескам землемеры с треуголками: лица их, отрешённые вечным счётом в голове, сгорали на солнце, но они не чувствовали этого. Рабы египетские строили водоподъёмники – тянули сюда воду от самого вечного Нила.

* * *

Парис быстро и как-то незаметно для себя сдружился с Энгуром, этим обычно тихим и молчаливым человеком. Обычно, но не тогда, когда речь заходила о его родной Кефтии. Парис чувствовал в нём некую внутреннюю отстранённость от всех этих грязных политических склок, в которые его вовлекал Проклий, хотя Энгур никогда и не подавал виду.

— Скажи мне, Энгур, а как ты бы поступил, окажись ты на моём месте. Понимаю, трудно тебе представить, может, все те подробности нашего менталитета, которые должны были останавливать меня, которые, уверен, теперь мучают отца, но всё же попробуй ответить.

— Не в праве я отвечать тебе на этот вопрос… Но всё ж, дело сделано. Я отвечу тебе по-другому, не теми словами, что, может, ты ждёшь от меня услышать. Атлантские мудрецы, однажды положив начало веку философии, так и остались стоять на месте. Жизнь менялась, а они бережно хранили свою философию неизменной. А я скажу тебе вот что: вопреки твоему представлению, нет уже давно однозначно хороших и плохих дел. Трудно объяснить… Одно дело может быть и добрым и недобрым одновременно. Суди сам: ты сделал благое дело для наших племён, и для самих атлантов: не дал лопнуть рыбьему пузырю. Для отца же своего ты сделал дурное дело. Дурное дело и для ваших традиций. Вот так всё и мешается: добро со злом, как мёд с дёгтем. А ведь сказано в пророчествах древних, и в ваших, и в наших будет Великий Конец, а до того – земля будет трястись, народы будут бродить, смешается один язык с другим, смешается добро со злом, и будут великие бедствия и войны. Такой ход истории пророчат нам из глубины веков, и ты сам теперь видишь: скоро пророчествам суждено начать сбываться.

— …Странно… я как-то слышал, как отец говорил, что если Египет не согласится на строительства, то его земли будут взяты силой.

— Атлантида никогда не осуществит своих планов без великой войны: будь-то с оружием в руках, будь-то с оружием в устах, будь-то захватов вооружённых, будь-то дипломатических.

Как странно было слышать Парису такие мудрые и прозорливые слова из уст простого кносского гражданина. И как странно было теперь ему осознавать всю тяжесть его слов. Ведь к таким высоким целям стремилась Атлантида, так добры были намерения, но какими жестокими оказывались средства! И миллионы граждан делают каждый день каждый своё дело, и не видят этого, свято верят в непогрешимость великой Атлантиды…

Белый и сияющий Гадир, величественно-малый в сравнении с городами острова Атлантиды, был прекрасен в этот день. Может быть, он был прекрасен именно потому, что позволял Парису сегодня быть ближе к своей любимой, неизмеримо ближе, чем знойный и холодный Мемфис. 

Сообщение внутри территории великой Атлантиды было отлажено так, что из одного города в другой в день уходило по меньшей мере два корабля, и по морю сообщались между собой все города страны, имевшие морские порты, или к которым были подведены средиземные каналы. Потому Парису не составило никакого труда найти себе транспорт до столицы в тот же день. Он тепло распрощался с Энгуром. Пообещали друг другу писать время от времени. Мудрые глаза Энгура как будто говорили: «Правда против красивых слов: не успеем списаться, мой юный друг», – но Парис не замечал этого. Он всеми мыслями уже был в родном городе своём, на любимой скамье – его и Рады, в прекрасном саду Каллибиев в восточной части Первого кольца, так они любили всегда проводить вечера, глядя на звёзды сквозь ветви деревьев с нежными душистыми цветами.

Сердце его рвалось из груди, в висках громко стучала кровь, когда корабль проплывал мосты и каналы, а вскоре и Третье, а потом и Второе кольцо столицы великой державы, над которой ещё не зашло солнце.

Не стал посылать слугу – сам побежал к ней. Каждый раз, прикасаясь стопами к земле – а, казалось, будто и не касается – чувствовал, что она всё ближе и ближе к нему, а он – к ней. Она спустилась по ступеням своего дома. Солнце горело закатом в орихалковых и медных рельефах на стенах, и – в её прекрасных глазах. Она встретила его холодно – знала, на что он пошёл и не смогла простить ему этого. Всё счастье, предвкушением которого он жил эти дни – сорвалось, будто камень в пропасть. Всё померкло.

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>