11. Сон шестой

— Завтра же утром я выезжаю в Нут-Амон. Я умываю руки. Какой уже из меня фараон? Какой я теперь «император»? Что же это за император, над которым будет ещё стоять некий архонт!

Планкт Перус со скучным видом слушал эти причитания.

— Вы вызвали меня для того, чтобы сказать это, император?

— Я не желаю впутываться в это грязное дело. Я ничего не желаю знать. Я самоустраняюсь от всего, что будет здесь теперь. Поживу некоторое время в Нут-Амоне, а после уеду куда-нибудь подальше.

— Вы – свободный человек, император. Вы вольны ездить, куда вам вздумается, – лениво говорил архонт, – Вы как будто оправдываетесь передо мною. Не стоит. Мне это ни к чему.

— Я не оправдываюсь! – с напускной гордостью быстро проговорил Фараон, – Я ставлю вас в известность. 

— По нашему уговору, вам гарантирована безопасность и полное материальное благополучие. Вы остаётесь Фараоном. Народ ничего не заметит. Просто должность нынешнего архонта перейдёт ко мне. Вот и всё. Не вижу причин для беспокойства.

— Я всё это вёл к тому, почтенный архонт, что я не буду принимать участие в вашем ареопаге, несмотря на то, что вы, выказав мне непритворное доверие, пригласили меня. Просто не вижу смысла – я ведь там лишний человек.

— Полно же, Фараон! Речь идёт о делах государственной важности, притом как для нашего, так и для вашего государства. Мы не могли не пригласить вас. Впрочем, поступайте, как вам велит совесть.

Фараон посмотрел на него с натянутой улыбкой, вероятно подумав что-то про себя.

— Я понимаю прекрасно всё! – сказал он, подчеркнув последнее слово.

Этот разговор не произвёл на Планкта никакого впечатления. Просто старый слабый человек, волей судьбы оказавшийся на значительном месте, но, на самом деле, ничего не значащий. Он, возможно, пытался оправдаться перед самим собой в собственном бессилии, или пытался кое-как, как умел, показать, что он ещё что-то может решать.

Двое силачей-ливийцев несли носилки Планкта Перуса по городу, уже погрузившемуся в дневной зной. Он уже совсем отвлёкся от мыслей о Фараоне. Он снова подумал о сыне. А ведь, действительно, он не видел его ни разу после того, как получил известие о его бегстве. Конечно же, он не верил в возможность побега. Но, в тоже время, его снова начало мучить то смутное чувство, которое теперь часто появлялось в его душе.

Прибыв в Посольский дворец, Планк первым делом послал за своим старым слугой, Петром. Пётр состоял у него на службе ровно столько, сколько он себя помнил, а до того – ещё Бог знает, сколько. Пётр был настолько верным слугой, что считал величайшей немилостью к себе, если господин не брал его с собой в какие-либо поездки. Ввиду возраста, он никаких поручений выполнять уже не мог, но зато был всегда сначала – хорошей сиделкой для маленького Париса, а потом и его верным товарищем, поверенным во всех тайнах юноши. Позже, когда в жизни Париса появилась Рада, он немного отстранился от всех, и от Петра в том числе. Но это ни в коей мере не мешало Петру знать о нём всё. Этот улыбчивый и весёлый старик всегда умен привлечь к себе кого угодно, а Париса любил, как собственного внука.

— Давно я тебя не видал, Пётр, – заговорил Планкт, когда старик вошёл. 

— Вы изволите брать меня с собой, господин, — это слава Богу, но не изволите на меня смотреть, – добро пошутил Пётр.

— Скажи, Пётр, ведь ты знаешь о моём сыне практически всё, даже то, о чём я не догадываюсь…

— Знаю, о чём хотите спросить, господин. Ваш новый слуга, Пентаур, кажется, – та ещё лиса! Он соврал вам вчера, когда сказал вам, что Парис бежал.

— Я почти не сомневался в этом, Пётр.

— Но скажу вам и другое, господин. На эллинской пристани Парис действительно был, и на эллинском корабле его тоже могли видеть.

— И это я понимаю, Пётр. Он ведь мог договариваться о том, чтобы оправить очередное письмо Раде.

— Не смея сомневаться в вашей проницательности, господин, всё же осмелюсь сказать: это не совсем так. Да, всё началось с того, что он побывал на эллинском корабле, чтобы передать письмо. Корабль этот шёл от истоков Нила с грузом золота, закупленного там же эллинскими купцами. Но важно то, что пробыв на корабле некоторое время до отплытия, Парис вышел из него не один. Он вышел с двумя людьми: один лет сорока, а другой несколько моложе. Оба эллины. И направились они в харчевню, которую вместе с постоялым двором держит некий Изеркер. Но вот только, не суди меня строго, сказать, сколько они пробыли там – не могу. Тейя, кухарка наша, которая ходила за продуктами в эллинский квартал, и передала мне всё это, – о, слабая женщина! – не додумалась, или не дотерпела – дождаться, пока Парис выйдет оттуда.

— Вот за что я всегда любил тебя, Пётр. Ты знаешь всё, всё что я бы и не мечтал знать о моём сыне! Вот скажи мне только, где же всё-таки Парис сейчас.

— Парис сегодня опять спал в саду. А после утренней молитвы – сразу пошёл куда-то. Я ещё не знаю, куда, – Пётр поёжился, отводя немного виноватый взгляд, – Я сообщу тебе сразу же, как узнаю о том сам, господин. Вот только прошу тебя, господин будь осторожен и внимателен сейчас. Насколько мне удалось узнать, Харчевня Изеркера – не самое лучшее место, которое мог выбрать для посещения посольский сын! Там всегда пахнет какими-то нечистыми делами. Если это в твоей ещё власти, постарайся его уберечь.

Старик договорил с трудом и потом закашлялся совсем. Планкт отпустил его поскорее, чтобы тот не утомлялся сильно. Последние слова его глубоко врезались в душу Планкта: имел ли он ещё власть над сыном? Имел ли он ещё право властвовать над ним?

Солнце стояло в зените. Опахалоносец Планкта чинно водил в воздухе опахалом из павлиньих перьев. Перед архонтом лежали металлические пластинки, на которых он делал набросок свей завтрашней речи в тайном ареопаге. «Ах, да, нужно же вычеркнуть это длинное бессмысленное обращение к Фараону!» – вспомнил Планкт. Задумчиво начал вносить правки, чёркая на пластинках стилусом – кое-где, а кое-где – обратной стороной стилуса, имевшей сглаженные края, сдавливал целые столбцы на отдельных пластинках. Пластинки – прямоугольные листы тонкого металла, столбцы текста на которых писались вдоль длинной стороны, – вскоре перемешались в его руках. И он уже смутно представлял себе их первоначальный порядок – он впал в дневную дремоту, откинувшись в кресле на привезенные с собой из дому перьевые подушки.

В это время, Пётр, изнурённый дневным египетским зноем, проклиная про себя эту ужасную страну, где ночью кость промерзают насквозь, а днём, кажется, вот-вот всё тело стает и стечёт со скелета, опершись одной рукой о стену, а другой – крепко вцепившись в трость, выглядывал из-за угла углового дома у Эллинской пристани на улицу, где располагалась харчевня Изеркера.

Он знал наверняка, что Парис снова пойдёт туда. И был уверен в том, что это именно то место, куда сын посла сегодня отправился сразу же после утренней молитвы. Не знал он только того, когда Парис выйдет из этого смутного места. И это беспокоило его больше всего. Он был стар, и его дряхлое тело еле держалось на ногах, а тут ещё этот кошмарный климат! Он не знал, сможет ли дождаться.

В тот же миг, как он вытер пот со лба, из дверей харчевни вышли трое.

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>