10. Сон пятый

Парис не мог бежать. Планкт это знал точно, и был в этом уверен. Он не посмел бы. Юношеская горячность никогда бы не довела его до того, чтобы так поступить. Тем более – так скоро после приезда.

— Ты видел его на корабле? – спокойно спросил Планкт.

— Да, мой господин.

— Ты видел, как отплывает корабль?

— Нет… – Пентаур начал понимать, что мог сделать поспешные выводы, потупил взор и побоялся как-либо себя оправдывать.

Отпустив слугу, Планкт, мучимый гнетущими мыслями и впечатлениями последних дней, уныло смотрел на закат. Его страна находилась там – там, где садится сейчас солнце. Он думал, и даже не мог понять, как может существовать здесь жизнь: в пустыне, где нет ничего, кроме неба, песка и Великой реки. Как странно, что в таком неблагоприятном месте есть люди, и что они тоже живут, тоже мучаются своими мыслями. Каким удивительным ему всегда казался этот варварский восток – там, на родине, и каким унылым – сейчас.

И в всё в тех же унылых тонах шли в его голове мысли о сыне. «Где он сейчас? Что он задумал?» – думал Планкт, не чувствуя за собой никакой ошибки, а лишь глубокую досаду об этой очередной неприятности.

В это время в городе происходили события. Горожане начали раздражаться из-за долгого присутствия многотысячной толпы крестьян, на которых бы не хватило никаких постоялых дворов. От этого в городе разводилась грязь и нечистоты. Горожане даже послали делегатов в астианакту Хетт-ка-Птаха для выражения своего недовольства по этому поводу. Астианакт раздражённо отмахнулся от делегатов, списав всё на «добрую» волю Фараона.

В одном из многолюдных кварталов Хетт-ка-Птаха, который прилегал Эллинской пристани, и где селились прибывавшие в столицу Египта эллинские торговцы, в подвале под харчевней постоялого двора Изеркера за круглым столом сидели трое. 

— Один, два, три, а где же четвёртый? – волновался Проклий, «медный купец», как прозвали его по его первому призванию.

— Начнём без него пока. Ввести почётного гостя нашего, сына почтенного посла, в курс дела мы сможем и без Птолемея, – проговорил Энгур, и Парису показалось, что у него немного недовольное лицо.

— Прежде всего, юноша, хочу сказать тебе, что здесь собрались вполне порядочные и честные люди. Наше товарищество не имеет никаких связей со всеми теми тайными эллинскими обществами, о каких ты, может быть, слыхал ранее. Может быть это составит некий труд для тебя – понять то, что я хочу сказать, но не поняв – не отметай это вовсе. Наши народы – те, что ты знаешь под общим именем эллинов, и египетский, и многие народы от Малой Азии до Междуречья – выходцы из одного семени. Корнями мы вросли в эти земли. Веками растили здесь колосья, строили дворцы и слагали песни. И вот теперь, когда над миром наших народов нависла опасность – опасность вторжения в наши пределы брата твоего, атланта, – Египтяне решили изменить нам, их братьям, – говорил Проклий, всматриваясь в реакцию Париса.

Парис слушал внимательно, но в душе у него была скука: не это он хотел слушать, не здесь он был сердцем. Чужды ему были все эти склоки безразличных ему людей, незнакомых ему народов. Всё это он для себя воспринимал лишь как верную возможность поскорее заставить отца вернуться домой, а, значит, и вернуться самому, и наконец-то быть с ней. Проклий продолжал:

— Не секрет для тебя, Парис, для чего твой отец прибыл в Мемфис. Не секрет это и для нас, эллинов. Может быть вашим почтенным дипломатам и удалось убедить в благости ваших намерений наивных и простодушных египтян, но мы – не так наивны, как они. Каждая эллинская коза знает, для чего вы вторгаетесь на земли Египтян. Мы также знаем, что строительство якобы гробниц для фараонов Египта – лишь лубковые декорации, заслоняющие ваши реальные планы.

— Я уже, кажется, дал вам понять, Проклий, что меня мало интересует ваша политика. Вы смогли меня заинтересовать сегодня, но мне ничего не стоит потерять к вашим делам всякий интерес. Переходите же к делу, – Парис говорил спокойно и сдержано, но Проклий, много и многих повидавший на своём веку, знал, что интереса тот не потеряет: слишком высока для Париса цена.

— Суть нашего дела такова: не допустить власть Атлантиды в наши пределы. Тебя мы в это, юноша, можем посвятить только потому, что я вижу, насколько тебе безразлично политическое господство вашей державы в этих краях. Теперь – о том, зачем ты нужен нам, и зачем тебе нужны мы.

В тот момент, когда Проклий произнёс эти слова, засов на двери поднялся, и в глухую подземную коморку вошёл человек. Его благородное лицо никак не походило на лицо заговорщика, а стать выдавала аристократическое происхождение. Он почтительно поклонился, но не сильно: человек благородных кровей не может позволить себе низкий поклон. Приняв ответные поклоны присутствующих, сел по правую руку от Проклия. По левую руку от него сидел Энгур. Энгур вопросительно посмотрел на Проклия, и увидев едва заметный положительный кивок головы, быстро поднялся и зажёг ещё один факел. 

— Разреши представить тебе ещё одного члена нашего товарищества, почтенного Птолемея. Он и поведает тебе о нашей обоюдной пользе от этого дела.

— Приветствую тебя, вельможный юноша! Дабы не длить этот безынтересный для тебя разговор, буду краток. Наша первоочередная задача – прежде всего, каким угодно способом «спровадить» атлантское посольство из пределов Египта и всех наших общих пределов, – он говорил с благородными интонациями, но при этом из его уст вылетали всякие неприличествующие такому образу слова, от чего его лицо делалось таким, будто говорил не он, а кто-то другой его устами, – Единственный, кто может помочь нам в этом – ты! Город волнуется. Вскоре после прибытия толп крестьян, сочувствующих вашему правителю, горожане начали негодовать из-за их бесчинств, которые они учиняют в городе. Со дня на день может начаться ополчение, а там – не дай, Бог! – гражданская война! – Птолемей закрыл лицо руками и покачал головой, но потом – продолжил, – С попустительства Фараона и астианакта Мемфиса всё здесь доведено до такого предела. Мы долго ломали голову над тем, каким может быть благоразумный повод, по которому будущий архонт Египта может покинуть вновьподчинённые ему территории. Этот повод – твой «побег».

Птолемей остановился, чтобы перевести дух. Парис видел, как этому честному человеку трудно пачкать руки в таких грязных политических делах, и поэтому никак не мог понять причин его присутствия здесь.

— Наш информатор, искусно вкравшийся в круги доверия твоего отца – Пентаур, – с лукавой полуухмылкой продолжил за Птолемея Проклий, глядя на удивлённо поднявшего брови Париса, – убеждён в том, что твой отец сейчас испытывает определённую долю смятения. А сегодняшняя весть о твоём побеге могла лишь подлить масла в огонь.

— Да вы с ума сошли! Что вы себе позволяете! – вскричал взбешённо Парис, сорвавшись с места, как будто, лишь сейчас осознав всю грязь выстраиваемых вокруг его отца козней; но переведя ещё гневный взор на Птолемея, начал понемногу успокаиваться, – В моей власти навести на вас охрану Фараона! Да что там, я могу обрушить на вас весь гнев великой Атлантиды! Вдумайтесь лишь, что вы мне предлагаете: сыну выступить против отца! Такого не было от начала истории!

— Не горячись, вельможный юноша, – спокойно промолвил Птолемей, что заставило Париса тот час сесть, – Мы совершили оплошность лишь в том, что посвятили тебя в это дело уже после того, как Пентаур сообщил твоему отцу о твоём побеге. Но этого требовали обстоятельства! Вот-вот в городе может начаться бунт, и мы не считаем себя в праве медлить.

— Но считаете себя вправе решать за других?! За меня, за народ Египта? 

— Парис, послушай меня внимательно. Атлантида – великая держава, она владеет половиной мира, и нет ей теперь равных на свете. Но именно в этом величии – её слабость. Разбросанность провинций, огромное население, и, прости за правду, пренебрежительное отношение и превращение в рабов подчинённых народов – это путь вашей державы в бездну! Тебе ли, человеку моря, не знать, что если долго надувать рыбий пузырь, он в конце концов просто лопнет. И разлетится на мелкие куски. Тоже может произойти и с вашим великим государством, если его власть охватит наши пределы. Бунты восстания, кровь, войны – вот к чему всё идёт.

— Я не могу идти против воли отца, – холодно оборвал разговор Парис, и стал уходить.

Трое перевели на него взгляды. Никто не сомневался, что это не последний их разговор.

Парис шёл по ночному Мемфису. Ждал опасности за каждым поворотом. Ему было невыносимо холодно в его дневных одеждах, не приспособленных к таким резким перепадам температуры. Он думал о Раде, об отце… Думал так же и о судьбе империи. Он знал, что Атлантида – величайшая держава мира, которую ещё не смогла превзойти ни одна другая. Он знал историю и географию своей страны. Карты провинций Атлантиды были его пристрастием в детстве. Часами, ещё учась в гимназии, он не отходил от стены, на которую была искусными художниками нанесена огромная карта всех областей и провинций Великой Атлантиды. Это завораживало его тогда. Завораживало и сейчас. Но теперь всё чаще – раньше неслышно, а теперь – отчётливо вырывался вопрос: «Зачем?».

Он решил пройти через сад Посольского дворца. А попав в него, передумал сегодня возвращаться во дворец вовсе. Присел на скамью. Почувствовал что-то под ногами. Это был потерянный им вчера стилус. Он повертел его в руке. Вспомнил, почему-то, как недолговечен здешний папирус… Вскоре он спал – на скамье, как и вчера. Холодно ночью в Египте, но душно и тошно ему было в Посольском дворце – будто птица в клетке.

Он проснулся, как никогда бодрым. Решение вызрело в его голове окончательно.

Комментариев: 2

  1. Опять Я) пишет:

    интригующе.

    рыбьий пузырь? — класс!

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>